28.08.2017
Интервью с Константином Коровиным

Сегодня я взяла смелость немного пофантазировать и взять интервью у русского живописца Константина Алексеевича Коровина.
 



Валентин Серов. Портрет Константина Коровина
 

А: Константин Алексеевич, скажите, а вы всегда хотели стать художником?

К: Совсем нет. Я, правда, любил рисовать с самого детства, но не думал, что стану когда-то художником. Например, я очень хотел сделаться моряком.

Я представлял себя в морской рубашке, вообще на кораблях. Мать не препятствовала моим желаниям. Но все смотрела и поощряла, когда я рисую. И я видел, что матери нравится, что я рисую. Она даже сама носила со мной краски и бумагу в папке и сидела около, иногда говоря:

– Там светлее, ты очень густо кладешь краски…

И иногда поправляла мне рисунок. И у нее тоже не выходило так, как в натуре, а все больше похоже на другое место. Очень хорошо, но такого места не было.

А: Значит, своей профессии вы все же обязаны маме?

К: Да, можно сказать и так. Мы часто вместе пытались рисовать, но больше у нас обоих ничего не выходило. Помню, как мы однажды сели с ней рисовать зимой.

Сад был весь в инее от мороза. Я смотрел: действительно, это было так хорошо — все белое, пушистое. Что-то родное, свежее и чистое. Зима.

А потом мать рисовала эту зиму. Но не выходило. Там были узоры ветвей, покрытые снегом. Это очень трудно.

– Да, — согласилась мать со мной, — эти узоры трудно сделать.

Тогда я тоже начал рисовать, и ничего не выходило.

А: А почему вас тянуло именно к морю?

К: Возможно, это был юношеский максимализм. Знаете, я ведь все детство искал мыс Доброй Надежды. Однажды моя няня сказала, что он совсем недалеко, за Покровским монастырем. Тогда я взял свою двоюродную сестру Варю и отправился на его поиски. Ох и напугали мы тогда мать с отцом! Вся полиция в Москве нас искала! А когда нас вернули домой, отец все смеялся, а мать ругалась:

– Ты разве не видишь, — говорила мать отцу, — что он ищет мыс Доброй Надежды. Эх, — сказала она, — где мыс этот… Ты разве не видишь, что Костя всегда будет искать этот мыс. Это же нельзя. Он не понимает жизнь как есть, он все хочет идти туда, туда. Разве это можно…

А: Вот это история! А мама всегда переживала за вас?

К: Да, и было за что! Мне очень повезло: я вырос в любви и заботе.

Однажды, когда заболел мой отец, меня отправили на станцию за лекарством. Лекарство было у человека в маленькой ермолке на затылке, а на столе у него лежала большая черная книга на незнакомом языке.

Когда он мне отдал сдачу и лекарство, я спросил его, показав пальцем:

– Что здесь написано, что это за книга?

Он мне ответил:

– Мальчик, это книга мудрости. А вот где ты держишь палец, тут написано: «Бойся больше всего злодея-дурака».

«Вот так штука», — подумал я. И дорогой думал: «Что же это за дурак такой?» И когда пришел к отцу, отдал ему лекарство, которое он развел в рюмке с водой, выпил и сморщился — видно, что лекарство горькое, — я рассказал, что я достал лекарство у такого странного старика, который читает книгу, не русскую, особенную, и сказал мне, что в ней написано: «Бойся больше всего разбойника-дурака».

– Кто же, скажи мне, — спросил я отца, — этот дурак, и где он живет. В Мытищах есть?

– Костя, — сказал отец. — Он, такой дурак, живет везде… А правду тебе сказал этот старик, самое страшное — дурак.

И ведь долго еще после того случая я искал дурака-то этого…
 



Константин Коровин. Ручей
 

А: Но как же вы решили учиться живописи?

К: Мой брат Сергей поступил в московское Училище живописи, ваяния и зодчества. Однажды он показал работы мои в училище и написал письмо матери, что Костю примут без экзамена, потому что очень понравились работы профессорам Саврасову и Перову, и советует мне серьезно заняться живописью.

А когда я приехал поступать, брат сказал мне:

– Твои этюды видел Алексей Кондратьевич Саврасов и очень тебя похвалил. А Левитан сказал, что ты особенный и ни на кого из нас не похож . Но боится — поступишь ли ты. Ты ведь никогда не рисовал с гипса, а это экзамен.

Экзамены мне все же пришлось сдавать, и, действительно, некоторые из них я чуть не провалил…

А: Даже во время учебы у вас был свой особенный подход к творчеству, который не всегда соответствовал тому, что преподавали в училище. Как вам удалось сохранить свою индивидуальность?

К: Действительно, мне часто говорили, что пишу я не так. Некоторые ругали за это, а некоторым это нравилось. Но я безумно благодарен своим преподавателям, что они не пытались лишить меня этого видения. Вот, например, Евграф Семенович Сорокин даже приглашал меня, мальчишку, к себе на дачу помочь ему пейзаж писать. У нас тогда с ним вышел очень интересный разговор:

– Вот ты какой, — говорил Евграф Семенович, улыбаясь. — Краски не те. — И его глаза так добро смотрели на меня, улыбаясь. — Вот что, ты, — продолжал Сорокин, — совсем другой. Тебя все бранят. Но тело ты пишешь хорошо. А пейзажист. Удивляюсь я. Бранят тебя, говорят, что пишешь ты по-другому. Вроде как нарочно. А я думаю — нет, не нарочно. А так уж в тебе это есть что-то.

– Что же есть, — говорю я. — Просто повернее хочу отношения взять — контрасты, пятна.

– Пятна, пятна, — сказал Сорокин. — Какие пятна?

– Да ведь там, в натуре, разно — а все одинаково. Вы видите бревна, стекла в окне, деревья. А для меня это краски только. Мне все равно чтó — пятна.

– Ну постой. Как же это? Я вижу бревна, дача-то моя из бревен.

– Нет, — отвечаю я.

– Как нет, да что ты, — удивлялся Сорокин.

– Когда верно взять краску, тон в контрасте, то выйдут бревна.

– Ну уж это нет. Надо сначала все нарисовать, а потом раскрасить.

– Нет, ничего не выйдет, — ответил я.

– Ну вот тебя за это и бранят. Рисунок — первое в искусстве.

– Рисунка нет, — говорю я.

– Ну вот, что ты, взбесился, что ли? Что ты!

– Нет его. Есть только цвет в форме.

А: Наверное, тяжело было «гнуть свою линию»? Ведь театральная публика тоже приняла вас не сразу.

К: Да, не всегда было легко. Когда управляющий конторой московских императорских театров Владимир Аркадьевич Теляковский предложил мне работу, он сразу предупредил о возможном непонимании и критике. Первый балет, для которого мы работали костюмы и декорации, был «Дон Кихот». Удивительно, что, несмотря на вопль газет, балет шел при полных сборах. Артисты не желали надевать мои костюмы, рвали их. Я ввел новые фасоны пачек вместо тех, которые были ранее, похожие на абажуры для ламп. Пресса, газеты с остервенением ругали меня: декадентство.

Грингмут писал: «Декадентство и невежество на образцовой сцене…» Прекрасный артист Малого театра, Ленский, считавший себя художником и знатоком, писал в «Русских ведомостях»: «Импрессионизм на сцене императорского театра», причем слово «импрессионизм» бралось тоже как ругательство, так же, как и декадентство.
 



Константин Коровин. Эскиз к балету «Дон Кихот»
 

А: Что-то изменилось после вашего перехода из частного театра Мамонтова в Императорские?

К: Скорее нет. Савва Иванович прекрасно разбирался в театре, но Москва и пресса холодно относились к его новым постановкам. Мне нравилось работать в опере Мамонтова, его всегда окружали самые талантливые люди нашего времени… Жаль, что все так случилось…

А: Вы тесно общались с Мамонтовым. Это ведь вы помогли освободить его из тюрьмы?

К: Савва Иванович — уникальный человек и мой друг. До сих пор мы недоумеваем, как так вышло, что его могли в чем-то заподозрить? Мы вместе с Серовым очень долго пытались узнать причину ареста, и ведь никто не знал…

Валентин Александрович Серов писал в это время портрет государя и, окончив, сказал царю:

– Вот Мамонтов арестован, и мы, его друзья, не знаем за что.

– Мне говорят все, что он виноват, — сказал государь. — Но жаль старика и мне. И я сейчас же дам приказ, чтоб он был переведен под домашний арест.

Так и освободили Савву Ивановича. Но даже потеря состояния, тюрьма и суд на него не произвели никакого впечатления. Он только сказал мне:

– Как странно. Один пункт обвинения гласил, что в отчете нашли место, очень забавное: мох для оленя — 30 рублей. Костенька, — сказал Мамонтов, — помните этого оленя, бедного, который умер у Северного павильона на Нижегородской выставке? Его не знали чем кормить, и мы так жалели: мох-то, должно быть, не тот, он не ел. Бедный олень.

Вот какой человек Савва!

А: Это же вы его познакомили с Дягилевым?

К: Да, во время работы в театре Мамонтова я мог позволить себе работать так, как мне хотелось, в поисках своих достижений в живописи. Я был меценатом сам себе. Сначала я выставлял на Передвижных выставках, а потом встретил в Петербурге С. П. Дягилева, который нашел меня. Я увидел — Дягилев восторженно любит живопись и театр. И тут же затеяли с ним издать журнал «Мир искусства». Я рисовал первую обложку для журнала и сделал несколько рисунков красками. Из многих заработанных денег я дал Дягилеву 5000 для издания журнала. Еще выпросил у Саввы Ивановича 12 000 рублей и познакомил Дягилева с Мамонтовым. Журнал Дягилева был встречен очень враждебно. Он сделал какую-то революцию в искусстве. Но журнал шел нарасхват.

Но это уже совсем другая история…

*В интервью были использованы цитаты из воспоминаний художника «То было давно… там… в России…»

Интересное получилось интервью? Напишите в комментариях.